13  декабря  1945  года  в  санитарную  авиацию  поступил  срочный вызов эпидемиолога в факторию Кузьмовка Байкитского района, где вспыхнула эпидемия тифа.

Начальник  санавиастанции  Вениамин  Аронов  и  командир  авиа-отряда Виктор Терехов срочно организовали вылет санитарного самолета с эпидемиологом Ф. В. Красовским. Задание было поручено выполнить летчику Нечаеву, то есть мне.

Аварийная посадка

13 декабря на самолете С-2 с врачом Красовским и авиатехником Устюговым мы вылетели из Красноярска в Ярцево, где произвели посадку, потому что уже темнело. Заночевали в Ярцевской ЦРБ, а утром вылетели на Подкаменную Тунгуску и произвели посадку на площадке Сумароково для дозаправки.

Заправив самолет (сами остались голодные: негде было поесть), мы взяли курс на Кузьмовку. Но, отлетев от Сумароково 100 км, на высоте 600 метров над тайгой мы поняли, что отказал двигатель (заклинило поршень третьего цилиндра, и он сорвал цилиндр). Почувствовав ужасную тряску самолета, я повернул вправо, в сторону реки Подкаменная Тунгуска. Сбавил обороты двигателя и начал медленно снижаться. Нам удалось дотянуть до реки и сесть около берега. По центру река была в ледяных торосах. Как удалось совершить посадку на неработающем двигателе – я удивляюсь до сего времени.

Мы осмотрели самолет, и я чуть не  упал:  третьего  цилиндра  и поршня не было, шатун согнут в полудугу. Решили за хвост затянуть самолет на берег и привязать, чтобы его не разбило ветром, но не смогли его сдвинуть с места: лыжи пристыли ко льду. Тогда мы оставили самолет и пошли пешком по реке в том же направлении, ибо обратно идти 100 км, а к намеченной цели – 90. С этого момента началась наша веселая жизнь.

Несгибаемые

Мы шли голодные, мороз 40 градусов, бездорожье, снег то по пояс, то по колено, полыньи, под снегом наледь. Все не в нашу пользу. В первые сутки мы прошли совсем немного – 5-7 км. Застала темнота, мы выбрались на правый берег крутой и лесистый. Топора нет, хороший костер не разведешь. Нижние сучья тонкие, горят, как порох. Мы всю ночь не спали, утром двинулись в путь. Шли сутки без сна, потом ослабели, устали, ничего не хотелось, только спать, то есть умереть. На третьи сутки, во второй половине дня, мы стали друг от друга отставать, поджидать, силы текли, слабость брала верх. Впереди шел я, поджидал Устюгова, замыкал цепочку Красовский. Перед заходом солнца я сказал:

–  Если  будем  ждать  друг  друга,  терять  силы,  погибнем  вблизи цели. Кто приходит к цели первый, спасает других.

Все согласились. С километр мы прошли вместе, затем снова растянулись в цепочку. Мы страшно ослабели. Выкопали с Устюговым у берега ногами яму в снегу для спасения от хиуса и легли. Сколько мы спали, не помню, но, очнувшись, я не почувствовал пальцев на правой ноге. Вытащил ногу из унта и начал оттирать палец. Разбудил Устюгова и сказал, что будем идти без остановки или погибнем. Устюгов тоже обморозил ноги, но ничего не чувствовал пока. Красовский к нам так и не подошел. Вскоре я выстрелил вверх последнюю ракету, но нам ответила тишина. Очень медленно, устало мы шли дальше до половины долгой зимней ночи. Тем временем, как выснилось потом, Красовский не смог нас догнать. Он на берегу пытался разжечь костер, сжег чемоданчик книг (он учился заочно), но ничего у него не получилось.

Часа в три ночи мы с Устюговым заметили на берегу искры, вылетавшие из трубы жилья. Мы вначале не поверили, думали, мерещится, но потом чуть ли не бегом туда пошли. Увидели сруб на берегу, маленькую охотничью избушку, из трубы дым. Встретил нас перепуганный охотник Доронин.  Конечно, отогрел. Выяснилось, что у Устюгова отморожены на ногах пальцы, охотник стал оттирать их снегом. Я тоже пытался оттереть обмороженное лицо, но сил не было – бросил. Но пока Доронин оттирал пальцы Устюгову и готовился к походу, я уснул. Не реагировал, когда предлагали еду, хотел только спать. Охотник уехал за врачом, а я проснулся и пошел в Кузьмовку. Уходя, понял, что с пальцами у Устюгова беда – они стали толстые, черные…

Когда я добрался в Кузьмовку, обратился в поселковый Совет за помощью. Но единственная лошадь была на дровозаготовке, в тайге, а когда вернулась, ездок никак не соглашался ехать к охотнику: боялся бездорожья и ночных зверей. Да и лошадь по глубокому снегу в упряжке не пойдет. Я больше не мог спорить, потому что еще больше обморозил лицо и вконец ослаб. Жители намазали мне лицо и ноги гусиным салом и поместили в местную больницу на ночлег. А  в  это  время  Доронин  нашел  Красовского,  напоил  его  горячим чаем с молоком, разжег костер, к которому, по словам врача, за пять метров нельзя было подойти. Охотник Красовского отогрел, уложил на нарты и доставил в избушку. Оказывается, Красовский был одет в меховой костюм, а сверху еще меховой комбинезон, потому и не мог далеко идти. Вскоре в избушку подошла лошадь с ездоком. Устюгова и врача привезли в Кузьмовку и положили в больницу. На следующий день Красовский удалил Устюгову большой палец из-за боязни гангрены.  Через несколько дней из Красноярска в Кузьмовку прилетели два самолета – один с двигателем для моего С-2, второй привез бензин и авиатехника В. Мисака. Обратным рейсом мы отправили в Красноярск Устюгова и Красовского. Там Устюгову удалили обмороженный большой палец на другой стопе.

Спасаем самолет

Замена двигателя у моего С-2 была сложной, долгой и едва не закончилась трагически, ведь нам пришлось преодолеть те же проклятые 90 км, но при еще более сильном морозе – около 50 градусов. Вначале, еще до прибытия самолетов из Красноярска, я хотел привезти самолет в Кузьмовку на оленях. Вызвал по рации Байкитский райком КПСС и запросил 14 пар оленей: местные жители сказали, что такое количество оленей смогут взять самолет на буксир. Два проводника эвенка, мужчина и женщина, поехали со мной на оленях к самолету. Попали в наледь, полозья у нарт обмерзли, очистить нечем, кормить животных нечем, олени нас едва дотянули к самолету. Ночевали мы в чуме, а в нем еще холоднее, чем на улице. Пробовали зацепить самолет за нарты и дернуть, но олени не лошади, дружно взять не могут. Прыгали-прыгали, а самолет ни с места. Все, что мы сделали, – закрепили самолет и двинулись обратно. Но олени через 10 км ослабли и стали. Пришлось распрячь их, отпустить в тайгу. Мороз трещит, а мы смогли двинуться только через 10 часов: ловили оленей по тайге. Я уже думал, что опять придется идти 80 км пешком. Двое суток мы добирались до избушки Доронина, я опять обморозил лицо и ноги, но, к счастью, с нами был спирт, и он позволял снять озноб и согреться. Кое-как, после непродолжительного отдыха мы добрались до Кузьмовки.

Когда прилетели два самолета из Красноярска, мы добрались к моему санитарному самолету по воздуху. Разбили лагерь, с нами было двое подсобных рабочих, мы приступили к работе по установке нового двигателя. До ночи успели снять сломанный двигатель, легли спать. Но ночью авиатехник Мисак из-за неосторожного обращения с лампой поджег палатку, и мы вылетели на снег, в 56-градусный мороз. Остались без отопления в дырявой палатке. Едва дожили до утра, согрели чаю, приступили к установке двигателя. Лампа погасла, а без подогрева, голыми руками работать невозможно, и мы решили улететь в Кузьмовку, ждать оттепель. Но когда стали запускать на исправных самолетах двигатели, не могли запустить целый день, лампа ведь не горит. Собрались в сгоревшей холодной палатке и решили: если не запустим хотя бы один двигатель, пойдем пешком 90 км в Кузьмовку. Для меня это был бы уже третий раз, а товарищи пришли в ужас. Это было действительно отчаянное положение: помощи ждать неоткуда. Пошли мы опять к самолету, и в полночь случилось чудо – завелся мотор на двухместном самолете. Глухой ночью без костров и старта я совершил два рейса в Кузьмовку, вывез рабочих, авиатехника и пилотов Киселева и Карпова. Мы были рады, как никогда, что выбрались живыми. Помогла молодость. А рядом с моим самолетом на Подкаменной Тунгуске остался еще один самолет, который тоже надо было выручать, но это в оттепель – вторая экспедиция. 

Лишь через два месяца все мы вернулись домой.

Справка:

Командир С-2 Александр Нечаев – заслуженный пилот СССР, ветеран Великой Отечественной войны. С 1942 года, с 19 лет, служил в прославленном 105-м отдельном гвардейском Паневежском полку ГВФ. Прошел войну на ПО-2. Тихоходный биплан был ночным бомбардировщиком, разведчиком-корректировщиком, связным и санитарным самолетом. Гитлеровцы были уверены, что на ПО-2 летают пилоты-виртуозы, и за каждый сбитый «небесный тихоход» назначали премию 2 тысячи марок и давали железный крест. На самом деле, на «кукурузниках» летали почти дети. Во вражеский тыл, к партизанам, с посадками на неосвещенные площадки, над самыми головами вражеских зенитчиков, прячась от «Мессершмиттов» у самой земли. У Нечаева была редкая для летчика медаль «Партизану Великой Отечественной войны» за 110 полетов с посадкой в тылу врага. Стоит ли удивляться, что упорный Нечаев проявил настоящий фронтовой героизм в сибирской тайге, в жестокий мороз, спасая людей и свою бесценную машину. В санавиации он служил на Як-12 и Ан-2, впоследствии перешел на Ли-2, Юнкерс-52, Ил-14, Ил-18. Предлагали освоить и вертолет, но Нечаев ответил:

– У вертолета крыльев нет, и я летать на нем не буду.

Врач-эпидемиолог Федор Красовский родился в 1916 году. Ветеран войны. Работал эпидемиологом в крайздравотделе, более десяти лет являлся руководителем опорной базы Всесоюзного центра по гриппу в Красноярске. На момент аварии ему не было и 30 лет. Примечательно, что на вызов по тифу он вообще летел с учебниками.